АНДРЕЙ ВАДЖРА

Очень трудно видеть и понимать неизбежное в хаосе вероятного


Previous Entry Share Next Entry
«Потреблядство»
andreyvadjra



Мой предыдущий текст спровоцировал обмен мнениями относительно природы philister vulgaris. Естественно встал вопрос о том, что представляет собой филистер и филистерский мир в рамках Западной цивилизации. Т.к. в моей книге «Путь зла. Запад: матрица глобальной гегемонии» анализу западного общества потребления посвящён целый раздел, позволю себе его опубликовать (с сокращениями) в своём ЖЖ.

И так, западное общество потребления…


[…]

Не без иронии можно констатировать, что в итоге долгих и кровавых потуг «гора родила мышь» — Запад пришел к тоталь­ному господству филистерского, обывательского, мещанского, жлобского «смысла жизни», чьи незатейливые аксиомы оказа­лись в логическом ряду между понятиями «хорошая работа» и «хороший достаток»[1]. Все это было обобщено категорией «нор­мальная жизнь». Естественно, что любая другая жизнь в массо­вом сознании автоматически становилась «ненормальной», лю­бой другой «смысл жизни» в лучшем случае, — глупым эпатажем, желанием уйти от «реальной жизни», в худшем - извращением и/или преступлением.

[…]

Итак, в чем круглые сутки убеждает западная пропаганда весь мир? В том, что главной целью жизни человека является достижение возможности максимального (как в коли­чественном, так и в качественном плане) потребления матери­альных благ, и, во-вторых, в том, что для этого индивид должен отдать всего себя без остатка работе, т. е. производству этих ма­териальных благ. В целом в итоге западное общество оказалось в состоянии тотальной трудовой мобилизации, направленной на создание максимально эффективной экономики. При этом современная пропаганда утверждает, что подобное массовое жертвоприношение имело место во все времена и у всех наро­дов, а создание условий, благоприятствующих максимальному потреблению, было изначально главной целью экономической деятельности человека. Но так ли это?

В том-то и дело, что это не так. У разных народов и разных культур цели экономической деятельности, т.е. то, ради чего ра­ботал человек, были несхожими. Более того, даже в Европе в докапиталистические времена экономическая деятельность не определялась стремлением к максимальному, уходящему в бес­конечность потреблению.

«Докапиталистический человек — это естественный чело­век, — писал В. Зомбарт. — Человек, который еще не баланси­рует на голове и не бегает на руках (как это делает экономичес­кий человек наших дней), но твердо стоит на земле обеими но­гами и на них ходит по свету. Найти его хозяйственный образ мыслей поэтому нетрудно: он как бы сам собою вытекает из человеческой природы.

Само собою понятно, что в центре всех страданий и всех за­бот стоит живой человек. Он «мера всех вещей»: mensura omnium rerum homo[2]. Но этим уже определяется отношение человека к хозяйству: оно служит человеческим целям, как и всякое другое создание рук человеческих. Итак, вот основное следствие тако­го понимания: исходной точкой всякой хозяйственной деятель­ности является потребность человека, его естественная потреб­ность в благах. Сколько благ он потребляет, столько и должно быть произведено; сколько он расходует, столько он и должен заприходовать. Сначала даны расходы, а по ним определяются доходы»[3].

Европеец докапиталистической эпохи, подчиняющийся традиционным представлениям своей культуры о целях труда, руководствовался «идеей пропитания», т. е. идеей создания ма­териальных условий своего полноценного физического суще­ствования без излишеств «переедания» (во всех смыслах этого слова). Ему не были известны искусственно созданные потреб­ности, не вытекающие из естественной природы человека и, по сути, отрицающие ее. В те времена царили простота и здоровая жизнь, основанные на том принципе, что «ремесло должно кор­мить своего работника», и не более того. «Он (работник. — Авт.) хочет работать столько, чтобы заработать свое пропитание; он, как те ремесленники в Иене, о которых нам рассказывал Гете, «большей частью обладают настолько здравым смыслом, чтобы не работать... больше того, сколько необходимо для зарабаты­вания на веселое житье», — писал В. Зомбарт[4]. При этом он подчеркивал, что «хозяйственная жизнь в докапиталистическую эпоху действительно находилась под воз­действием принципа покрытия потребностей, что крестьянин и ремесленник в своей нормальной хозяйственной деятельнос­ти искали себе пропитания и ничего больше»[5].

То есть в понимании человека Традиции всякая экономическая деятельность имела свои пределы, точно так же, как и человечес­кие потребности. Лишь человек Модерна, а затем и Постмодер­на, утратив свою природную естественность, утратил во всем меру, и прежде всего меру в труде и потреблении.

Ничем не сдерживаемое стремление к обладанию, однознач­ный выбор между «иметь или быть» в пользу «иметь», привели к тому, что индивидуальная жизнь современного западного обыва­теля оказалась в жестких рамках трудовой деятельности, по­глотившей практически без остатка все его свободное время. Че­ловек Традиции был мудр, он жил размеренно, без спешки, сма­куя жизнь как дорогое вино, стараясь по возможности получить от нее максимальное удовольствие. Труд он рассматривал как досадную необходимость, и когда перед ним стоял выбор — «ра­ботать или не работать», он, не задумываясь, выбирал празд­ность, так как считал ее действительной свободой. При этом не­обходимо учитывать, что благодаря наличию у европейца дока­питалистической эпохи свободного времени он развивался духовно и интеллектуально (а не бесперебойно, до отупения функционировал в механизме глобальной производственной системы, как это делает современный индивид), он созерцал и творил, вследствие чего возникло соцветие европейских куль­тур[6].

[…]

С началом капиталистической эпохи и постепенным фор­мированием тоталитарной экономической системы, целиком подчинившей целям своего существования современное общество, трудовая деятельность человека теряет свою естественную са­модостаточность, индивид становится системным элементом, функционирующим по законам глобальной производственной мегаструктуры. В данных условиях смысл и цель его труда оп­ределяются не им самим, а неведомыми ему факторами, труд становится следствием внешнего принуждения, что приводит к его отчуждению. Наиболее емко об этом писал молодой Маркс в своих «Экономическо-философских рукописях 1844 года»: «В чем же заключается отчуждение труда? Во-первых, в том, что труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежа­щим к его сущности; в том, что он в своем труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развивает свободно свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духов­ные силы. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя са­мим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не доброволь­ный, а вынужденный; это — принудительный труд. Это не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлет­ворения всяких других потребностей, но не потребности в труде. Отчужденность труда ясно сказывается в том, что, как толь­ко прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут как от чумы. Внешний труд — труд, в процессе кото­рого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, са­моистязание. И наконец, внешний характер труда проявляется для рабочего в том, что этот труд принадлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит не себе, а другому»[7].

Не осознавая того, индивид отдает большую часть своей жиз­ни тому, что лично для него лишено всякого смысла и имеет значе­ние лишь для чуждой ему и довлеющей над ним экономической сис­темы. Таким образом, современный человек перестал принад­лежать самому себе. Достигнув вершины своего развития, западный капитализм приобрел форму нового рабовладельчес­кого строя, при котором рабы (индивиды, включенные в торго­во-производственные отношения) являются собственностью безликих сил, воплотивших свою суть в финансово-экономи­ческой системе западного типа.

Главная трагедия современного человека состоит в том, что не только смысл его индивидуального существования оказался све­денным к набору жестких императивов метапротестантской трудовой этики, но сама его жизнь стала изнурительным тру­дом, обессмысленным тоталитарной экономической системой (NB).

Что же такое ценное получил западный обыватель, утратив возможность самостоятельно формулировать смысл своей жиз­ни и отказавшись от личной свободы? Если говорить коротко — огромную массу ненужных ему вещей, которые, как оказалось, не способны сделать его счастливым.

Джон де Грааф, Дэвид Ванн и Томас X. Нейлор по этому по­воду заметили, что «в глубине души большинство из нас знает об этом. Ричард Харвуд установил это в 1995 году, когда прово­дил для «Фонда Мерк Фэмели» (Merck Family Fund) социоло­гический опрос, касающийся отношения американцев к про­блеме потребления. «Люди говорят, что мы расходуем и поку­паем много больше, чем нам нужно. Что наши дети приобретают очень материалистический взгляд на мир и что за свои сиюми­нутные желания мы платим ценой жизни следующих поколе­ний и ценой собственного будущего». Харвуд поясняет: «Это ощущение не зависит от религиозных, возрастных, нацио­нальных различий, от разницы в уровне доходов и в образова­нии. Это общее для всей нашей нации чувство, что мы стали слишком материалистами, слишком жадными, слишком эгоцентричными и эгоистичными и что нам необходимо уравно­весить создавшееся положение возвращением вечных ценнос­тей...»[8].

Что, по сути, представляет собой так называемый «амери­канский образ жизни», который отважные и бескомпромисс­ные янки готовы защищать до последней капли крови в джун­глях Вьетнама, равнинах Югославии, горах Афганистана, пу­стынях Ирака и т.п.? Этому святому, с точки зрения граждан США, феномену можно дать очень лаконичное определение: американский образ жизни есть неограниченное потребление. Причем не просто потребление, а потребление с самой боль­шой буквы, потребление как изысканное искусство, как утон­чённая философия, как универсальная религия. Если во вре­мена Традиции по выходным народ посещал в массовом по­рядке церковь, то теперь — супермаркеты. «В век синдрома потреблядства (как, по нашему мнению, в конце концов будут называться десятилетия, примыкающие к границе между вто­рым и третьим тысячелетиями) торговые центры заменили со­бой церкви как символ культурных ценностей, — констатиру­ет Де Грааф. — Действительно, семьдесят процентов наших граждан еженедельно посещает торговые центры, и это боль­ше, чем число людей, регулярно бывающих в церкви»[9]. Причем необходимо подчеркнуть, что еженедельный уик-энд, посвященный шоппингу, это не дань необходимости сделать нужные покупки, а некий ритуал, форма времяпре­провождения, когда обыватель часами бродит по огромным мегамаркетам без определенной цели, покупая в итоге то, о чем он до этого момента даже не думал. Можно сказать, что если блуждания по торговым центрам это своеобразное сакральное действо, вводящее сознание адепта в определенное психоло­гическое состояние, то сам акт покупки — катарсис, его завершающий (со всем спектром сопутствующих ему эмоцио­нальных переживаний). Желание купить становится не­преодолимым. «Это побуждение охватывает их, как волны прилива, — констатирует психотерапевт Оливия Мелан. — Они впадают в некое подобие транса, своеобразный наркотичес­кий экстаз, где почти уже не имеет значения, что именно они покупают»[10].

Но что происходит потом, когда счастливый обладатель еще одной купленной вещи возвращается в привычную, тусклую, унылую, изнуряющую обыденность своего повседневного су­ществования, лишенного непрерывного, яркого, шумного праз­дника торговых стеллажей? Вот как это описывает американский социолог Джеральд Селен: «От многих людей мы постоян­но слышим одно и то же: я не вижу жизни. Я просыпаюсь ут­ром. У меня впереди повседневные заботы, забота о престаре­лых родственниках, 40 минут я добираюсь до работы. Я должен работать допоздна. Поздно вечером я возвращаюсь домой, где меня ждет стирка и счета на оплату. Я запихиваю что-нибудь в микроволновую печь. Затем, усталый до изнеможения, я отправ­ляюсь спать. Утром я просыпаюсь, и все повторяется с самого начала»[11]. Таким образом, по сути, ежедневная «битва» за удовлетворение новых потребностей превращается в изнури­тельное, продолжающееся в течение всей жизни мучение. По данным службы «Gallup», у 48 % американцев хронически не хватает времени, чтобы заниматься ежедневными делами. Три четверти жителей США, как минимум, раз в день переживают состояние стресса, в том числе треть американцев подвержены влиянию стрессов несколько раз вдень.

Субъективные ощущения американцев подтверждаются официальной статистикой. Используя данные Департамента труда, экономист из Гарварда Джульет Скор констатировал, что американцы с полной занятостью работают в среднем на 160 ча­сов (а это целый месяц) больше, чем в 1969 году. «Это не только люди с высокими доходами, которые, между прочим, всегда тратили на работу гораздо больше времени, — утверждает Д. Скор. — Это также представители среднего класса, нижнего класса и просто бедные люди. Все теперь работают дольше». Действительно, согласно данным Международной организации труда, в октябре 1999 года Соединенные Штаты превзошли Япо­нию как современное индустриальное государство с самым длинным рабочим днем. Сорок два процента работающих американцев утверждают, что к концу дня чувствуют себя выжаты­ми как лимон. Шестьдесят процентов говорят, что хотели бы снизить темп жизни и жить менее напряженно[12].

Работа изнуряет и поглощает практически без остатка все свободное время западного человека. Он теряет эмоциональ­ную связь с окружающими и близкими ему людьми, превра­щаясь в функциональный элемент некой глобальной системы. Личная и семейная жизнь сводятся к предельному минимуму. «Результаты некоторых исследований показывают, — пишет Де Грааф, — что на протяжении жизни последнего поколения вре­мя, которое родители проводят со своими детьми, уменьши­лось аж на сорок процентов. Одно исследование установило, что американские семейные пары в наше время находят толь­ко двенадцать минут в день, чтобы поговорить друг с другом.

К тому же еще призывы не отставать от Джонсов побуждают многие семьи делать долги, а возникающие из-за этого и по­стоянно кипящие конфликты на денежные темы часто закан­чиваются разводом»[13].

Существование в едином ритме работы и потребления изо­лирует людей, отчуждает их практически от всего, что их окру­жает, убивает всякий интерес к жизни, лишает человеческое бытие его действительного смысла, не искаженного культом труда и вещизма. Вот что по этому поводу пишет доктор Ричард Свенсон из Меномони, штат Висконсин: «Отягощение собственностью — это проблема, возникающая, когда у тебя такое количество вещей, что ты вынужден постоянно заниматься ими, заботиться о них, а не о близких тебе людях... Все, чем я владею, владеет мной. Что делают люди, когда им становится грустно? Они идут в торговый центр, делают покупки, и это улучшает их самочувствие, но лишь ненадолго. Потребительство вызывает привыкание. Но оно и не оказывает нужного действия. Люди приобрели все эти вещи и по-прежнему чувствуют себя опусто­шенными. Все, что у них остается, — это стресс, изнеможение, ощущение какой-то выжжености внутри, а их отношения с ок­ружающими куда-то испаряются. Люди окружены всеми вида­ми приносящих удовольствие предметов, но смысл обладания ими утрачен. «Трагедия, — отмечает Свенсон, — это когда чего-то очень хочешь, получаешь желаемое, а оно оказывается пус­тым. Я думаю, что произошло именно это»[14].

Итак, что же получается в итоге? Сотни миллионов людей посвящают свою жизнь обеспечению возможности на выход­ные всецело предаться шоппингу, сделать очередную покупку, дабы вновь насладить душу ощущением обладания, чувством того, что не зря прожил еще одну неделю... Но, покинув супер­маркет, они понимают, что счастье в очередной раз от них ус­кользнуло. Вроде бы сделан еще один шаг к заветной цели – куплена новая вещь, личное пространство стало более напол­ненным, а ощущение пустоты только усилилось.

Когда Мать Тереза приехала в Соединенные Штаты для по­лучения почетной ученой степени, она сказала: «Это самое бед­ное место из всех мест, где я когда-либо была», — рассказывает Роберт Сейпл, директор благотворительной христианской орга­низации «Видение мира». — Она говорила не об экономике, вза­имных фондах, Уолл-стрит и покупательной способности, — добавляет он. — Она говорила о нищете души».

[…]

Если бы человеческое счастье можно было измерять раз­мером собственности, количеством купленных вещей, то аме­риканцы были бы самыми счастливыми людьми. В США на данный момент построено 30 тыс. складов для хранения лич­ных вещей, которые уже давно не помещаются в домах. Их общая площадь составляет более миллиарда квадратных фу­тов. С 1960 года масштаб складского бизнеса в Соединенных Штатах увеличился в четыре раза, принося ежегодно прибыль в размере 12 млрд. долл.

А что в итоге? Дома и склады ломятся от барахла, а состоя­ние счастья не возникает, ведь несмотря на небывалые дости­жения в накоплении материальных благ, желание покупать, об­ладать еще большим количеством вещей не пропадает. Наобо­рот, оно только усиливается. Заветная удовлетворенность не наступает. Западный обыватель — как наркоман, который по­стоянно ищет новую дозу наркотика, избавляющего его на вре­мя от мучительного психосоматического состояния, дающего мимолетное облегчение, приносящего отупляющее забытье, но отнюдь не счастье. Его неудержимое стремление к потреблению по своей сути идентично стремлению осла к морковке, которая висит на палке у него перед носом. Бедное животное тянет тя­желую тележку, выбивается из сил, пытаясь дотянуться до вкус­ного лакомства, не понимая того, что его цель недостижима. Точно так же и западный обыватель: он всю свою жизнь «тянет» на себе гигантскую экономическую систему, выбиваясь из пос­ледних сил, и не ведает того, что все его усилия напрасны, ведь набитый барахлом до самой крыши склад, счет в банке, послед­няя модель автомобиля, новейший мобильный телефон и т.п. изначально не способны сделать человека счастливым, так как их предназначение — быть связующим звеном между экономи­кой и питающими ее своей энергией человеческими массами. Запад не смог разгадать великую тайну человеческого счастья, гармонию духа он отождествил с набитым желудком.

Дэвид Майерс, социальный психолог из Hope College, в своей книге «Американский парадокс: духовный голод в век изобилия» исследовал вопрос взаимосвязи материального до­статка и ощущения счастья у людей. В итоге он пришел к вы­воду, что психологический комфорт человека усиливается лишь в процессе достижения уровня удовлетворения основ­ных, насущных потребностей в пище, отдыхе, жилье и в не­котором чувстве контроля над собственной жизнью. Как только человек всего этого добивается, ощущение счастья проходит, а дальнейшее усиление материального достатка его не восстанавливает.

В странах с высоким уровнем жизни связь между богат­ством и субъективным ощущением благополучия «удивитель­но слаба», отмечает психолог Рональд Инглхарт. «В среднем люди, едущие на работу в автобусе, будучи одеты в рабочую форму, столь же счастливы, как и те, кто разъезжает в костюме на «мерседесе», — говорит Дэвид Ликен, подводя итог своим исследованиям счастья. Даже очень богатые — например, 100 самых богатых американцев, согласно опросу, проведен­ному в 1980-х годах психологом Эдом Динером и его коллега­ми по программе Форбса, лишь немногим счастливее людей среднего достатка. Получение наследства, экономический рост, выигрыш в лотерею действительно вызывает кратковре­менную вспышку радости. Но эйфория идет на убыль по мере привыкания к новому богатству.

Это подтверждают результаты социологических исследова­ний, опубликованные в «Financial Times» 25 ноября 2002 года, которые свидетельствуют о том, что серьезное улучшение каче­ства жизни не сделало людей более счастливыми. Так, Эндрю Освальд из британского Warwick University и Дэвид Бланчф-лауэр из американского Dartmouth College пришли к выводу, что последние 25 лет американцы считают себя менее счастли­выми. Количество британцев, полностью удовлетворенных сво­ей жизнью в течение тех же 25 лет, осталось неизменным (все та же одна треть населения). В Европейском союзе в целом схо­жая ситуация: за прошедшие 25 лет там люди не стали более сча­стливыми (одна пятая опрошенных).

По словам Дэниэла Канемана, профессора экономики Принстонского университета и лауреата Нобелевской премии 2002 года, мнение, что богатые счастливее бедных — это миф. «Люди в большей степени довольны жизнью, если у них высо­кие доходы. Они считают себя более везучими и успешными - в их жизни больше произошло так, как они хотели», — говорит он. Однако и он, и другие эксперты сходятся во мнении, что уровень счастья не растет вместе с суммой на банковском счете.

[…]

Подобный феномен наглядно демонстрируют результаты последнего исследования, опубликованного в британском жур­нале New Scientist, свидетельствующие о том, что самые счас­тливые люди живут в Нигерии, после которой следуют Мекси­ка, Венесуэла, Сальвадор и Пуэрто-Рико (!). Соединенные Шта­ты стоят в этом списке на 16 месте.

Основываясь на данных ряда исследований, психолог Ри­чард Райен поясняет данный феномен следующим образом: «Мы ищем источников удовлетворения вовне, тогда как они на­ходятся внутри нас. У человеческих особей счастье наступает при достижении целей внутреннего порядка, например, когда человек любит и любим. Цели, имеющие внешний характер, такие как материальное богатство, слава, красивая внешность, являются подставными целями, за которыми начинают гнаться люди, желающие набить себя материальными благами до отка­за. Люди, преследующие внешние цели, оттачивают свою лич­ность, чтобы завоевать окружающий мир, но они и понятия Не имеют, как управлять своим внутренним миром». Ричард Рай­ен и его коллега Тим Кассер установили, что люди, стремящие­ся к богатству, более склонны к депрессиям и имеют более низ­кую самооценку, чем те, кто руководствуется нематериальными ценностями[15].

Запад создал цивилизацию, все процессы которой оказа­лись замкнутыми на создание и удовлетворение психосомати­ческих потребностей человека. При этом необходимо отметить один очень важный момент: ключевым элементом функциони­рования экономической системы западного типа стало непрерыв­ное производство неестественных, не присущих изначальной при­роде человека потребностей. То есть, удовлетворив базовые, жизнеобеспечивающие потребности индивидов, западная эконо­мика, для того чтобы создать основу своего дальнейшего роста, начала целенаправленно производить искусственные потребнос­ти, удовлетворение которых требовало расширения и совершен­ствования экономической системы. Главная цель экономики западного типа непрерывный рост прибыли требовала непре­рывного роста производства, а он, в свою очередь, предполагал непрерывный рост потребления. Именно поэтому конструиро­вание новых, не существовавших ранее, а потому неестествен­ных для человека потребностей, выступающих основным сти­мулятором производства, приобрело для Запада ключевое значе­ние. Таким образом, можно констатировать, что западная цивилизация — это цивилизация непрерывно создаваемых ис­кусственных потребностей, цивилизация сознательно культивируемых неестественных желаний.

[…]

Более того, естественные человеческие по­требности целенаправленно вытесняются вглубь сознания лю­дей, так как их удовлетворение приведет к перенаправлению че­ловеческой энергии на другие ценности, что, без сомнения, раз­рушит финансово-экономическую и социально-политическую системы западного типа. Как это ни звучит парадоксально, но все достижения Запада создавались неудовлетворенными, глу­боко несчастными людьми, упорно идущими не к счастью, а лишь к его миражу. При этом необходимо подчеркнуть, что желания, порождаемые искусственными, изначально не присущи­ми человеческой природе потребностями, ведут только к стра­данию. Счастливый человек несовместим с западным образом жизни и западными ценностями, ведь в состоянии внутренней гармонии его невозможно заставить до одури работать, прино­ся в жертву молоху труда всю свою жизнь.

В своей книге «Сверх пределов» Донелла Медоуз пишет: «Люди не нуждаются в гигантских машинах, они нуждаются в уважении. Они не нуждаются в чуланах, набитых одеждой, они нуждаются в том, чтобы выглядеть привлекательно, в положи­тельных эмоциях, разнообразии и красоте. Им не нужна элект­ронная аппаратура, им нужно заниматься чем-то достойным в своей жизни. Людям нужна индивидуальность, чувство общности, дерзание, признание, любовь и радость. Попытаться удовлетворить эти потребности с помощью материальных вещей — это значит развить у себя неутомимый аппетит к неверным ре­шениям реально существующих, но так никогда и не решаемых проблем. Возникающая в результате духовная пустота — один из самых сильных побочных эффектов стремления к матери­альному обогащению»[16].





[1] В 1843 году в одном из своих писем К. Маркс писал: «Это верно — старый мир принадлежит филистеру. Но не следует относиться к филистеру как к пугалу, от которого боязливо отворачиваются. Напротив, мы должны внимательно к нему присмотреться. Стоит изучить этого господина мира.
Разумеется, филистер — господин мира только в том смысле, что филистерами, их обществом, кишит мир, подобно тому как труп кишит червями» (Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. — М.: Государственное изд-во политической лит-ры, 1955. Т. 1. С. 372.)
[2] Мера всех вещей — человек (лат.).
[3] Зомбарт В. Буржуа. — М.: Наука, 1994, С. 12.
[4] Там же, С. 14.
[5] Там же, С. 15.
[6] Необходимо заметить, что культура Древней Греции, которая во многом до сих пор является для европейцев образцом, возникла благодаря праздности эллинов, которые переложили основную тяжесть забот о хлебе насущном на рабов. Первохристианское сознание также отвергало труд как некую абсолютную ценность, считая ее помехой в духовном совершенствовании. «Посмотрите на воронов: они не сеют, ни жнут; нет у них ни хранилищ, ни житниц, и Бог питает их; сколько же вы лучше птиц»? (Лук. 12: 24.) «Итак, не ищите, что вам есть или что пить, и не беспокойтесь, потому что всего этого ищут люди мира сего; ваш же Отец знает, что вы имеете нужду в том; наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам». (Лук. 12:29,30,31.)
[7] Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений, — М.: Государственное изд-во политической лит-ры, 1955. Т. 42, С. 90—91.
[8] Де Грааф, Джон. Потреблядство: болезнь, угрожающая миру. -М.: Ультра. Культура, 2003, С. 17—18.
[9] Там же, С. 32.
[10] Там же, С. 175.
[11] Там же, С. 73.
[12] Там же, С. 79.
[13] Там же, С. 85—86.
[14] Там же, С. 75.
[15] Де Грааф, Джон. Потреблядство: болезнь, угрожающая миру. - М.: Ультра. Культура, 2003, С. 185.
[16] Там же, С. 186.


Posts from This Journal by “психология” Tag


  • 1
Чтобы русскому крестьянину получить равный с европейским крестьянином, живущем в более мягком климате, объем сел-хоз продукции, русскому крестьянину нужно было обработать гораздо большую площадь сельхозугодий. Т.е его трудозатраты на получение единицы продукции больше, его труд менее эффективен.
Или другими словами, при обработке равной площади, русский крестьянин получал гораздо меньший объем урожая.
Еще проще, средний русский крестьянин должен был столетиями тупо терзать землю в плохом климате, рвя жилы на работе и получая низкий урожай, которого, после уплаты барину, оставалось только на жизнь впроголодь. Никаких излишков для свободной продажи и развития хозяйства он не имел.
А без русских крестьян, при случае массово сваливших куда-нибудь потеплее, дикий русский барин быстро окажется с голой жопой и без рояля из Парижа, купленного за деньги от продажи с великим трудом добытого нищими русскими крестьянами зерна.
И чтобы народец не разбежался подальше от прелестей своей родины, для этого народу и срали столетиями в голову попы, баре и начальнички о диких ужасах за пределами Россиюшки.
Так что Зимбабве тут совсем не причем...

  • 1
?

Log in